Ловить удачные моменты, размножая пойманное мгновение - не для меня. Я вижу свою задачу в том, чтобы освободить время от бесконечного монотонного пересчета.  

Натан Бар (Брусовани) - фотохудожник, философ, физик-ядерщик. Уроженец Санкт-Петербурга, ныне житель Маале-Адумим. В прошлом принимал участие в подпольных выставках в Москве и Питере, изучал иврит и активно участвовал в еврейской культурной жизни. Сегодня - отец четверых детей, религиозный сионист и автор удивительных фоторабот, которые, скорее, можно назвать полифоническими картинами Нового времени.  

Не удивительно, что именно с таким человеком захотелось порассуждать на тему о том, существует ли феномен под названием "русско-израильский художник". Художник, чье творчество являет собой некий симбиоз традиций, коими он напитался сначала в России, а потом на Земле Обетованной, в результате чего родилось (и продолжает рождаться) на свет "русско-израильское" (или наоборот) искусство...

Натан, как вы считаете, существует ли такой феномен в реальности? Или речь прежде всего идет о наследовании европейским традициям?

- Скажем так: "русско-израильское" искусство звучит для меня механически состыкованным. Наследование же европейским традициям - и в качестве фундамента, отправной точки, и в качестве непрямолинейного диалога с ассоциациями, жестами, аллюзиями - звучит не просто понятно, но и определяюще. Например, в работе "Night Crucifixion" (прощу прощения за примеры с собственной натуры, но так легче обосновать), мысленно обыгрывая образы-варианты, я выскочил на Сурбарана. Просто это был мой "ответ" на иерусалимские огни, ночь, движение фар и ощущение близости Старого города.

Как влияет на ваше творчество "гений места"? 

- Цитирую из вступления к книге Вайля: "Связь человека с местом его обитания - загадочна, но очевидна. Ведает ею известный древним genius loci, гений места, связывающий интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления с их материальной средой. На линиях органического пересечения художника с местом его жизни и творчества возникает новая, неведомая прежде реальность, которая не проходит ни по ведомству искусства, ни по ведомству географии".
Моя антитеза, мое место "обитания" - Doors, Led Zeppelin, Jimmy Hendrix, Miles Davis и т.д., тот же Сурбаран, Ван Эйк, Караваджо, Латур, Магритт - никак не связано с местом проживания и осталось практически неизменным с 70-80-х годов, а если и прибавились новые имена и расставились по-другому акценты, то лишь как следствие внутренней динамики, а не изменения географических координат. Далее, мои "интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления" никак не связаны с материальной средой - скорее последняя является тем триггером, который приводит в действие тетиву, натянутую уже в самом начале пути. Более того, реалии места моего присутствия являются материалом, который служит сырьем для выплавки некой общей идеи, глобального мироощущения, в котором локальное лишь выявляет одну из граней. Замечу однако, что я - ярый сионист, патриот Израиля, более чем ангажированный политически, до хрипоты спорящий с собственными детьми о недопустимости проживания вне Израиля... При этом я вполне отдаю себе отчет, что мои "израильские" циклы вполне могли бы быть и "африканскими". Так, обалдев по приезде в Израиль от ландшафтов, камней и простора, я очень быстро пришел к "соединению" цветных слайдов-ландшафтов с черно-белыми негативами оставленного замкнутого пространства. Тем не менее, назвал я этот цикл "Humans cape", подчеркивая его универсальность, а не локальность. И такой цикл, как "Market Motion" - более эквилибристика цвета и движения, чем визуалии рынка Махане Йегуда. Резюмируя, я перефразировал бы приведенную выше цитату так: "На линиях органического пересечения художника (то есть существа  со "встроенным" ощущением глобальных человеческих ситуаций) с локальными ситуациями его жизни и творчества возникает новая, неведомая прежде реальность, которая не проходит ни по ведомству искусства, ни по ведомству географии".

И как отражается в этой реальности принадлежность художника к еврейству?

- Ощущение еврейства для меня - тот фрейм, через который я наиболее остро ощущаю мои локальные, жизненные ситуации. Так, в бывшем Советском Союзе именно еврейская тема стала для меня "проводником" ощущения окружающего замкнутого пространства. А в Израиле возникло ощущение другого - точности, единичности, уникальности (так родился цикл моих работ "Jerusalem on One Pixel", идея которого заключалась в том, что пиксель - как атом, электрон, наименьшая единица - указывает направление развития). Или глобальное ощущение тоннеля времени, которое я выразил в цикле "The Last Frontier", случайно выйдя на пласт архивных еврейских фотографий...

Интересно, изменилось бы ваше творчество, если бы вам пришлось жить в другой стране? В некоторой степени сей вопрос звучит абсурдно - действительно, "бы да кабы..." Просто, может быть, творческому человеку изначально присуще нечто, что не способна изменить окружающая среда?

- Схема такая - сначала вжиться по уши, затем отгородиться своей каморкой, потом затаскивать новую реальность по мелким кусочкам в норку, используя ее для удовлетворения своих собственных интеллектуальных запросов. Прошу прощения за несколько "биологическое" описание, однако ж процессы-то от пупка!

Тогда сформулирую иначе. Если творческая личность рождена в определенной культуре (в нашем случае, в культуре русской), способна ли культура другой страны, где проживает человек в данный момент, стать для него доминирующей?

- Именно проживание в русской культуре в специфической ситуации советского времени сделало для меня столь притягательным культуру западную. Все-таки для меня русское изначально идентифицировалось с советским. Только сейчас
я возвращаюсь к Пушкину, Достоевскому и Гоголю. А считать ли Мандельштама или Бродского принадлежащими более к русской или к западной культуре - не знаю, для меня - второе.
В визуальном отношении я человек культуры полутени и напластований. Оглядываясь вокруг, скажу так - пройдя через культуру Возрождения, сделав символ страдания наиболее значимым визуальным кодом и пережив расщепление смысла 20 века, западный человек (надо сказать, что на "Западе" я так еще и не побывал, так что все размышления чисто теоретические) освещает свой салон мягким светом, читает под абажуром, вырезающим круг света в темноте, и испытывает трепет от колеблющегося света свечи. Восточные же люди, с домами которых я рядом проезжаю, освещают свое внутреннее пространство убийственным флуоресцентным светом, прямолинейным, как и вечный вопрос их обладателей - "Ма hабеая шелха?" Так что я - за сфумато, дымчатую светотень да Винчи и Рафаэля. Что же касается Израиля, то израильтяне - замечательные люди, всё сабаба и зашибись, но в глазах у них -  генетический рациональный "тахлес" и полное ощущение собственной самодостаточности. На уровне визуальном они находятся на стадии до-раннего Возрождения с открытием чуда перспективы, только вместо эмоционального заряда Джотто и Сан Мартино - спасительная ниша всепоглощающего дизайна и незнания.

Трудно провести грань между вашими фотографиями - и картинами. На мой взгляд, это пока еще некий неопределимый синтетически-пространственный жанр нового тысячелетия... Как вы сами его называете?

- Метареализм - метафорический реализм, переходящий от условного подобия вещей к их реальной взаимопричастности, т.е. от метафоры - к метаболе.
"То, что в искусстве обычно называют "реализмом", - это реализм всего лишь одной из реальностей, социально-эмпирической. Метареализм - это реализм многих реальностей, связанных непрерывностью метаболических превращений. Есть реальность, открытая зрению муравья, и реальность, открытая блужданию электрона, и реальность, свёрнутая в математическую формулу, и реальность, про которую сказано - "и горний ангелов полёт". Образ-метабола - способ взаимосвязи всех этих реальностей, утверждение их растущего единства. Метареальный образ не просто отражает одну из этих реальностей (зеркальный реализм), не просто сравнивает, уподобляет (метафоризм), не просто отсылает от одной к другой посредством намёков, иносказаний (символизм), но раскрывает их подлинную сопричастность, взаимопревращение - достоверность и неминуемость чуда. "Я знаю кое-что о чудесах: они как часовые на часах", - писала Ольга Седакова. Чудеса блюдут законы иной реальности внутри этой, образ становится цепью метаморфоз, охватывающих Реальность как целое, в её снах и пробуждениях, в её выпадающих и связующих звеньях. А приставка "мета" прибавляет к "реализму" то, что сам он вычитает из всеобъемлющей Реальности". Конец цитаты, Михаил Эпштейн. Лучше сказать не могу. Здесь - вся суть моего подхода.

Из эссе Натана Бара (Брусовани) "Освободить время":  

Ловить удачные моменты, размножая пойманное мгновение - не для меня. Я вижу свою задачу в том, чтобы освободить время от бесконечного монотонного пересчета.  

Да, я тоже закрываю шторку фотоаппарата, когда лучи света проникают через диафрагму, вычерчивая картину увиденного. Однако уже на самом первом этапе фотографии я преднамеренно вношу визуальные элементы, призванные "разбалансировать" ситуацию, "замести" следы, создать ощущение длительности происходящего. Сюда я и направляю зрителя с тем, чтобы вовлечь его, сделав соучастником происходящего.  

Методы съемки могут быть самыми разными, однако цель у них одна - сдвинуть время с наезженной оси, позволить ему свободно "крутануться", хотя бы и на пару секунд, в течение которых соседствуют вместе  и прошлое, и настоящее.  

Я использую отражательно-копирующее свойство фотографии для цели прямо противоположной - удвоение изображения, создание метаболы, построенной на нелинейной логике, наполненной  неоднозначным и "размытым" смыслом.  

Я выстраиваю ситуации, элементы которых хоть и представляют собой осязаемые реалии окружающего мира, но, тем не менее, в совокупности создают открытое и многозначное визуальное пространство, приглашающее зрителя в странствие особого рода, начальная точка которого задана мною, однако вектор движения выбирается самим зрителем.  

Усиливая это ощущение, я применяю на разных стадиях обработки изображений такие визуальные эффекты, как усиление контраста цветовой гаммы, искажение перспективы, сочетание различных текстур, а также использование фрагментов других фотографий.  

В особенности я бы хотел подчеркнуть, что сочетание нескольких фотографий в одном визуальном пространстве происходит немеханически и не как монтаж отдельных элементов, а как процесс выплавления и сращивания новой, многоплановой реальности, разные части которой связаны между собой, "просвечивая" и дополняя друг друга не только образом визуальным, но и связью внутренней, ассоциативной, а, зачастую, и парадоксальной.  

Смысл моей работы в фотографии и в последующей компьютерной обработке изображений - в том, чтобы создать связь со зрителем, проходящую не только через зрительный нерв, но и "зацепляющую" его пупком, сердцем и разумом. И осуществляется эта связь через бессчетное количество соединений, сплетающих объекты визуального мира, кружащего нас от поверхности и вглубь.

В настоящее время Натан Бар (Брусовани) работает над проектом "My Virtual Spaces". Чтобы приблизительно почувствовать задуманный эффект, стоит посмотреть посмотреть полноэкранную презентацию:
http://www.uniart.net/3d.zip